Хмурый полдень XXI век

Кац предлагает драться

Previous Entry Share Next Entry
Обмановы из Больших Головотяпов
пацак
mikhaelkatz



26 января 1902 года в петербургской газете "Россия" был напечатан фельетон писателя Александра Валентиновича Амфитеатрова "Господа Обмановы", который должен был стать первой главой целого сатирического романа. Однако этот так и не написанный роман закончился на первой же главе. Уже на следующий день Амфитеатров был арестован полицией и сослан в Иркутск. Через два года он оказался в эмиграции.




Когда Алексей Алексеевич Обманов, честь честью отпетый и помянутый, упокоился в фамильной часовенке, при родовой своей церкви, в селе Большие Головотяпы, Обмановка тож, впечатления и толки в уезде были пестры и бесконечны.

Обесхозяилось самое крупное имение в губернии, остался без предводителя дворянства огромный уезд. На похоронах рыдали:
- Этакого благодетеля нам уже не нажить.


И - в то же время все без исключения чувствовали:
- Фу, пожалуй, теперь и полегче станет.

Но чувствовали очень про себя, не решаясь и конфузясь высказать свои мысли вслух. Ибо - хотя Алексея Алексеевича втайне почти все не любили, но и почти все конфузились, что его не любят, и удивлялись, что не любят.
- Прекраснейший человек, а вот поди же ты... Не лежит к нему сердце!


- Какой хозяин!

- Образцовый семьянин!

- Чады и домочадцы воспитывал в страхе Божием!

- Дворянство наше только при нем и свет увидало! Высоко знамя держал-с!

- Да-с, не то, что у других, ежели прочие которые! Повсюду теперь язвы-то эти пошли: купец-каналья, да мужикофилы, да оскудение.

- А у нас без язвов-с.

- Как у Христа за пазухой.

Словом, казалось бы, все причины для общественного восторга соединились в лице покойника, и все ему от всего сердца отдавали справедливость. И однако, когда могильная земля забарабанила о крышку его гроба, - на многих лицах явилось странное выражение, которое можно было толковать двусмысленно - и как:
- На кого мы! горемычные, остались?!


И:
- Не встанет! Отлегло!


Двусмысленного выражения не остались чуждыми даже лица ближайших семейных покойного. Даже супруга его, облагодетельствованная им, ибо взятая без приданого, за красоту, из соседских гувернанток, Марина Филипповна, - когда перестала валяться по кладбищу во вдовьих обмороках и заливаться слезами, - положила последние кресты и последний поклон пред могилою с тем же загадочным взором:
- Кончено. Теперь совсем другое пойдет.


Сын Алексея Алексеевича, новый и единственный владелец и вотчинник Больших Головотяпов, Никандр Алексеевич Обманов, в просторечии Ника-Милуша, был смущен более всех.
Это был маленький, миловидный, застенчивый молодой человек, с робкими, красивыми движениями, с глазами, то ясно доверчивыми, то грустно обиженными, как у серны в зверинце.

Пред отцом он благоговел и во всю жизнь свою ни разу не сказал ему: нет. Попросился он, кончая военную гимназию, в университет, - родитель посмотрел на него холодными, тяжелыми глазами навыкате:
- Зачем? Крамол набираться?


Никандр Алексеевич сказал:
- Как вам угодно будет, папенька.


И так как папеньке было угодно пустить его по военной службе, то не только безропотно, но даже как бы с удовольствием проходил несколько лет в офицерских погонах. В полку им нахвалиться не могли, в обществе прозвали Никою-Милушею и прославили образцом порядочности; все сулило ему блестящую карьеру. Но, как скоро Алексей Алексеевич стал стареть, он приказал сыну выйти в отставку и ехать в деревню. Сын отвечал:
- Как вам угодно будет, папенька.


И - только Марина Филипповна осмелилась было заикнуться пред своим непреклонным повелителем:
- Но ведь он может быть в тридцать пять лет генерал!


На что и получила суровый ответ:
- Прежде всего, матушка, он дворянин и должен быть дворянином. А дворянское первое дело - на земле сидеть-с! Да-с!
Хозяином быть-с! И когда я помру, желаю, чтобы сию священную традицию мог он принять от меня со знанием и честью.


И сидел Ника-Милуша в Больших Головотяпах, Обмановке тож, безвыходно, безвыездно. И тем не менее к хозяйству не приучился, ибо теории-то дворянско-земельные старик хорошо на словах развивал, а на практике ревнив был и ни к чему дельному сына не допускал:
- Где тебе! Молод еще! Приглядывайся: коли есть голова на плечах, когда-нибудь и хозяин будешь.


- Слушаю, папенька. Как вам угодно, папенька.

За огромным деревенским досугом, совершенно бездельным, ничем решительно не развлеченным и неутешенным, Ника непременно впал бы в пьянство и разврат, если бы не некоторая природная опрятность натуры и опять-таки не страх родительского возмездия. Ибо - каких-каких объяснений ни взводили на Алексея Алексеевича враги его, а тут насовали:
- Воздержания учитель-с.
- Распутных не терплю! - рычал он, стуча по письменному столу кулачищем.

И, внемля стуку и рыку, все горничные в доме спешили побросать в огонь безграмотные цидулки, получаемые от "очей моих света, милаво предмета", так как достаточно было барину найти такую записку в сундуке одной из домочадиц, чтобы мирная обмановская усадьба мгновенно превратилась в юдоль плача и стенаний и преступница с изрядно нахлестанными щеками и с дурным расчетом очутилась со всем своим скарбом за воротами:
- Ступай жалуйся!
И все трепетали, и никто не жаловался.


Целомудрие Алексея Алексеевича было тем более поразительно и из ряду вон, что до него оно отнюдь не могло считаться в числе фамильных обманов-ских добродетелей. Наоборот. Уезд и по сей час еще вспоминает, как во времена оны налетел в Большие Головотяпы дедушка Алексея Алексеевича, Никандр Памфилович, - бравый майор в отставке, с громовым голосом, с страшными усищами и глазами навыкате, с зубодробительным кулаком, высланный из Петербурга за похищение из театрального училища юной кордебалетной феи.

Первым делом этого достойного деятеля было так основательно усовершенствовать человеческую породу в своих, тогда еще крепостных, владениях, что и до сих пор в Обмановке не редкость встретить бравых пучеглазых стариков с усами, как лес дремучий, и насмешливая кличка народная всех их зовет "майорами".

Помнят и наследника Майорова, красавца Алексея Никандровича. Этот был совсем не в родителя: танцовщиц не похищал, крепостных пород не усовершенствовал, но, явившись в Большие Головотяпы как раз в эпоху эмансипации, оказался одним из самых деятельных и либеральных мировых посредников. Имел грустные голубые глаза, говорил мужикам "вы" и развивал уездных львиц, читая им вслух "Что делать?". Считался красным и даже чуть ли не корреспондировал в "Колоколе". Но, при всех своих цивильных добродетелях, обладал непостижимою слабостью - вовлекать в амуры соседних девиц, предобродушно - и, кажется, всегда от искреннего сердца, - обещая каждой из них непременно на ней "потом" жениться. Умер двоеженцем - и не под судом только потому, что умер.

И вот после таких романтических предков - вдруг Алексей Алексеевич!

Алексей Алексеевич, о котором вдова его, Марина Филипповна, по природе весьма ревнивая, но в течение всего супружества ни однажды не имевшая повода к ревности, до сих пор слезно причитает:

- Бонне глазом не моргнул! Горничной девки не ущипнул! Картины голые, которые от покойника папеньки в дому остались, поснимать велел и на чердак вынести.
Так выжил Алексей Алексеевич в добродетели сам и сына в добродетели выдержал.
Единственным органом печати, проникавшим в Обмановку, был "Гражданин" князя Мещерского. Хотя в юности своей и воспитанник катковского лицея, Алексей Алексеевич даже "Московских ведомостей" не признавал:
- Я дворянин-с и дворянского чтения хочу, а от них приказным пахнет.


- Но ведь Катков... - пробовали возразить ему другие, столь же охранительные "красные околыши".

- Катков умер-с.

- Но преемники...

- Какие же преемники-с? Не вижу-с. Земская ярыжка-с. А я дворянин.

И упорно держался "Гражданина". И весь дом читал "Гражданин". Читал и Ника-Милуша, хотя злые языки говорили, и говорили правду, будто подговоренный мужичок с ближайшей железнодорожной станции носил ему потихоньку и "Русские ведомости". И - будто сидит, бывало, Ника, якобы "Гражданин" изучая, - ан, под "Гражданином"-то у него "Русские ведомости". Нет папаши в комнате, он в "Русские ведомости" вопьется. Вошел папаша в комнату, - он сейчас страничку перевернул и пошел наставляться от кн. Мещерского, как надлежит драть кухаркина сына в три темна. И получилось из такой Никиной двойной читальной бухгалтерии два невольных самообмана.


"Твердый дворянин из Ники будет!" - думал отец. На станции же о нем говорили:
- А сынок-то не в папашу вышел. Свободомыслящий! Это ничего, что он тихоня. Подождите! Вот достанутся ему Большие Головотяпы, он себя покажет! От всех этих дворянских папашиных затей-рацей только щепочки полетят.


И отец и станция равно глубоко ошибались. Из всего, что было Нике темно и загадочно в жизни, всего темнее и загадочнее оставался вопрос:
- Что, собственно, я, Никандр Обманов, за человек, каковы суть мои намерения и убеждения?


От привычки урывками читать "Гражданин" не иначе как вперемешку с потаенными "Русскими ведомостями" в голове его образовалась совершенно фантастическая сумятица. Он совершенно потерял границу между дворянским охранительством и доктринерским либерализмом и с полною наивностью повторял иногда свирепые предики кн. Мещерского, воображая, будто цитирует защиту земских учреждений в "Русских ведомостях", либо, наоборот, пробежав из-под листа "Гражданина" передовицу московской газеты, говорил какому-нибудь соседу:
- А здорово пишет в защиту всеобщего обучения грамоте князь Мещерский!





Смерть Алексея Алексеевича очень огорчила Нику. Он искренно любил отца, хотя еще искреннее боялся. И теперь, стоя над засыпанною могилою, с угрызениями совести сознавал, что в этот торжественный и многозначительный миг, когда отходит в землю со старым барином старое поколение, чувства его весьма двоятся, и в уши его, как богатырю скандинавскому Фритьофу, поют две птицы, белая и черная...


- Жаль папеньку! - звучал один голос.


- Зато теперь вольный казак! - возражал другой.

- Кто-то нас теперь управит!

- Можешь открыто на "Русские ведомости" подписаться, а "Гражданин" хоть ко всем водяным чертям послать.

- Все мы им только и жили!

- Теперь mademoiselle Жюли можно и колье подарить...

- Что же с Обмановкой станется?

- Словно Обмановкою одной свет сошелся. Нет, брат, теперь ты в какие заграницы захотел, в такие и свистнул.

- Сирота ты, сирота горемычная!

- Сам себе господин!

Так бес и ангел боролись за направление чувств и мыслей нового собственника села Большие Головотяпы, Обмановка тож, и, так как брал верх то один, то другой, полного же преферанса над соперником ни один не мог возыметь, то физиономия Ники несколько напоминала ту карикатурную рожицу, на которую справа взглянуть, - она смеется, слева - плачет. Но - что в конце концов слезный ангел Ники должен будет ретироваться и оставить поле сражения за веселым бесенком, в этом сомневаться было уже затруднительно.




  • 1
... полного же преферанса над соперником ни один не мог возыметь
)))
Чудесен русский язык. Здорово писали раньше)

а иллюстрации явно более поздние чем фельетон.

Хреново, что к хозяйству не приучился.
Потому и кончил плохо.

Ох нет, господа, на вас никодрочеров...

Оне б за сию крамолу ...
На деле же Николай Александрович с супружницей своей очень хотели власти и всего шоколадного, что в ней имеется. Этим власть развращает - когда отвечать за деяния или бездействие не надо... Но есть свыше кто-то главный, кто решил, что за грехи свои узурпаторы должны ответить. По иронии судьбы, крови жаждали отнюдь не большевики-карбонарии, мечтавшие о разрешении мира насилия, но вполне себе буржуа...
Sic transit gloria terrena

Edited at 2016-07-07 09:34 am (UTC)

  • 1
?

Log in

No account? Create an account